Я даже засомневалась, что окончательно проснулась, когда, выйдя на балкон на рассвете, услышала это однозначно осеннее эхо. Внутри ёкнуло что-то перелётное неизъяснимым призывом.

А глубокой ночью за тем же окном взошли три звезды. Три на одной линии. Нанизанные на струну. Струна звучит в си бемоль. Надела куртку, чтобы слушать еще с полчаса и не продрогнуть.

Ещё через день всё и все стали неузнаваемо иными. Голоса тише, лица бледнее, глаза глубже, взгляды отстранённее — все слышат осень. Каждый по-своему — каждому своё наступление.

На исходе лета мне подарили старые часы-ходики с кукушкой. Без маятника. Дома вообще нет хронометров — я стараюсь быть счастливой и время не наблюдаю. Поэтому эти часы мне понравились исключительно духом прошедшего — часам этим не менее полувека, в них полторы моих жизни.

Вместо маятника висит шайба на проволоке, и меня такой вариант вполне устраивает. Гири, кукушка, стрелки и циферблат — все на месте будут и полторы жизни после меня, в этом я уверена. Ничего в них не трогаю, только пыль смахиваю.

А в самом начале сентября один из гостей, полуночничавший в доме, взял да и качнул самодельный маятник. И часы пошли. Затикали. Стрелки не двинулись с места, кукушка соизволила лишь пару раз выглянуть с каким-то кряхтением, но мерный звук старых часов наполнял весь дом почти мистерией. Я могла прислушаться к этому звуку, как к сказке, и даже попасть куда-то под реальность, как под одеяло — мир никуда не делся, ты тоже никуда не делся, а сказка уже есть, и она рядом. Очень детские ощущения дарил этот звук. Детские и уютные.

Но на второе утро, мечущееся меж стен домов, как монета в жестяном ведре, эхо захлебнулось в ещё невидимом тумане. Будто ватой застелили или на подушку выплеснули. И часы стали. Маятник бессилен рассекать строгий невидимый туман. Сказочно тикать в нём неприлично как-то.

И туман проявился густой, серой, тоскующей мглой. Над двором отчаянно кричали вороны всем своим табором-стаей.

В третий вечер гуляла в сквере чужого двора. На аллее молодые зелёные клёны стояли вплотную к фонарю. Плафон светил среди листвы. Антифризово так, нестерпимо зелёным. Было бы больше времени и желания — так и стояла бы и слушала шорох подсвеченных листьев и смотрела бы снизу на всю эту подсветку, но не было ни времени, ни желания. Рядом шедший друг молчал, как незнакомец. И я молчала неузнаваемо. Мы уже надышались туманом, стали строгие и озябшие. В нас всё остановилось. Необратимо, резко и пронзительно.


Рисунок автора.